[220]

THEN could he see the hidden heart of Night:
The labour of its stark unconsciousness
Revealed the endless terrible Inane.
A spiritless blank Infinity was there;
A Nature that denied the eternal Truth
In the vain braggart freedom of its thought
Hoped to abolish God and reign alone.
There was no sovereign Guest, no witness Light;
Unhelped it would create its own bleak world.
Its large blind eyes looked out on demon acts,
Its deaf ears heard the untruth its dumb lips spoke;
Its huge misguided fancy took vast shapes,
Its mindless sentience quivered with fierce conceits;
Engendering a brute principle of life
Evil and pain begot a monstrous soul.
The Anarchs of the formless depths arose,
Great Titan beings and demoniac powers,
World-egos racked with lust and thought and will,
Vast minds and lives without a spirit within:
Impatient architects of error’s house,
Leaders of the cosmic ignorance and unrest
And sponsors of sorrow and mortality
Embodied the dark Ideas of the Abyss.
A shadow substance into emptiness came,
Dim forms were born in the unthinking Void
And eddies met and made an adverse Space
In whose black folds Being imagined Hell.
His eyes piercing the triple-plated gloom
Identified their sight with its blind stare:
Accustomed to the unnatural dark, they saw

И  ВОТ пред ним отверзлось сердце Ночи.

В ее окостеневшем Бессознаньи

Бессмыслие ужасное трудилось.

Пустая, бездуховная Безмерность...

Природа, вечную отвергнув Правду,

В свободе тщетной мысли хвастовской

Стремилась править, упраздняя Бога.

Ни Гостя свыше, ни свидетельного Света...

Свой тусклый мир она одна творила.

Ее огромные слепые зраки

Обозревали дьявольское действо,

Ее вовек неслышащие уши

Внимали лжи из уст ее немых;

В неистовых кошмарах содрогаясь,

Рожденных воображением безумным,

Звериный принцип жизни утверждая,

Она плодила дьявольские формы

С чудовищной душою зла и мук.

Ему навстречу из пучин аморфных

Восстали их властители­Анархи,

Мучимые своим всемирным эго,

Терзаемые алчной мыслью, волей,

Неистовым томимы вожделением, —

Великие Титаны, силы­демоны,

Умы­гиганты, жизни­исполины,

В которых духа внутреннего нет:

Создатели прибежища ошибки,

Вожди неведенья и смуты мира,

Блюстители страдания и смерти

В плоть облекли Идеи Бездны мрачные.

В смешеньи смутных образов и форм,

Из призрачной материи рожденных,

Из хаоса и Пустоты бездумной

Возник враждебный черный Антимир,

Являя грезы Бытия об Аде.

Прозрев сквозь трижды сумрачную мглу,

Во мрак вгляделся Странник и свой взгляд

Отождествил с ее незрячим взором:

Привыкнув к страшной тьме, он увидал

Шри Ауробиндо

САВИТРИ

Песнь 8. Мир Лжи, Мать Зла и Сыны Мрака

Canto 8. The World of Falsehood, the Mother of Evil
                and the Sons of Darkness

Книга II. Книга Странника миров

Book II. The Book of the Traveller of the Worlds

Страницы: 220—232

 
Ауробиндо, Aurobindo
 

[221]

Unreality made real and conscious Night.
A violent, fierce and formidable world,
An ancient womb of huge calamitous dreams,
Coiled like a larva in the obscurity
That keeps it from the spear-points of Heaven’s stars.
It was the gate of a false Infinite,
An eternity of disastrous absolutes,
An immense negation of spiritual things.
All once self-luminous in the spirit’s sphere
Turned now into their own dark contraries:
Being collapsed into a pointless void
That yet was a zero parent of the worlds;
Inconscience swallowing up the cosmic Mind
Produced a universe from its lethal sleep;
Bliss into black coma fallen, insensible,
Coiled back to itself and God’s eternal joy
Through a false poignant figure of grief and pain
Still dolorously nailed upon a cross
Fixed in the soil of a dumb insentient world
Where birth was a pang and death an agony,
Lest all too soon should change again to bliss.
Thought sat, a priestess of Perversity,
On her black tripod of the triune Snake
Reading by opposite signs the eternal script,
A sorceress reversing life’s God-frame.
In darkling aisles with evil eyes for lamps
And fatal voices chanting from the apse,
In strange infernal dim basilicas
Intoning the magic of the unholy Word,
The ominous profound Initiate
Performed the ritual of her Mysteries.
There suffering was Nature’s daily food
Alluring to the anguished heart and flesh,
And torture was the formula of delight,
Pain mimicked the celestial ecstasy.
There Good, a faithless gardener of God,

Невероятность, ставшую реальной,

Вселенскую сознательную Ночь.

Неистовый, жестокий, грозный мир,

Злоносных грез гигантских первочрево,

Личинкой извивался в темноте,

Скрывающей его от звездных пик.

То были Лжебезмерности врата,

Безвременье смертельных абсолютов,

Всеотрицание духовных явей.

Все, что самолучилось в сфере духа,

Своим предстало мрачным антиподом:

Там Бытие, свой пережив коллапс,

Разверзлось пустотою безысходной,

Нулем, что все же порождал миры;

Там Несознанье, смертным сном забывшись,

Космический уничтожало Разум

И собственный творило универсум;

Блаженство, в черной коме чувств лишась,

Пыталось, корчась, вновь постичь себя

И радость Бога вечную стяжать,

Молясь распятью скорби и страданья, —

Фальшивому и горькому кресту,

Что высится в немом бездушном мире,

Где и рождение, и смерть — лишь мука,

Чтоб слишком быстро все не изменилось

И не вернулось бы опять в блаженство.

Мысль восседала жрицею Порока

На тройственной Змее — треноге черной,

Искусная в злоносном чародействе,

И в противоположность превращала

Писанье вечное и Богозданность жизни.

В приделах темных в блеске злобных зраков

Под хор гласов фатальных из апсиды,

В базиликах Иферно странных, смутных

Под заклинанья дьявольского Слова

Зловещих Посвященных мрачный орден

Вершил ее Мистерий ритуал.

Здесь мука стала пищею Природы,

Терзаньем соблазняя плоть и сердце,

И пытка стала средством наслажденья,

И боль прикинулась небес экстазом.

Там, добродетель превращая в яд,

Им орошало мировой Анчар

Добро, садовник Бога вероломный,

 

[222]

Watered with virtue the world’s upas-tree
And, careful of the outward word and act,
Engrafted his hypocrite blooms on native ill.
All high things served their nether opposite:
The forms of Gods sustained a demon cult;
Heaven’s face became a mask and snare of Hell.
There in the heart of vain phenomenon,
In an enormous action’s writhen core
He saw a Shape illimitable and vague
Sitting on Death who swallows all things born.
A chill fixed face with dire and motionless eyes,
Her dreadful trident in her shadowy hand
Outstretched, she pierced all creatures with one fate.

 

       When nothing was save Matter without soul
And a spiritless hollow was the heart of Time,
Then Life first touched the insensible Abyss;
Awaking the stark Void to hope and grief
Her pallid beam smote the unfathomed Night
In which God hid himself from his own view.
In all things she sought their slumbering mystic truth,
The unspoken Word that inspires unconscious forms;
She groped in his deeps for an invisible Law,
Fumbled in the dim subconscient for his mind
And strove to find a way for spirit to be.
But from the Night another answer came.
A seed was in that nether matrix cast,
A dumb unprobed husk of perverted truth,
A cell of an insentient infinite.
A monstrous birth prepared its cosmic form
In Nature’s titan embryo, Ignorance.
Then in a fatal and stupendous hour
Something that sprang from the stark Inconscient’s sleep
Unwillingly begotten by the mute Void,
Lifted its ominous head against the stars;
Overshadowing earth with its huge body of Doom

И, видимость блюдя словес, деяний,

Своих цветений лицемерных корни

Привило в почву родственного зла.

Там образы бессмертные Богов

Служили демоническому культу;

Там лик Небес предстал личиной Ада.

И там, в ядре чудовищного действа,

В сведенном сердце тщетного явленья,

Узрел он Силуэт, безмерный, смутный —

Тень­всадницу верхом на лютой Смерти,

Что пожирает всех рожденных тварей.

Застывший лик с недвижным жутким взором,

Трезубец грозный в призрачной деснице,

Простертой в жесте гибельном, — она

Пронзала всех существ единым роком.

 

       Когда Материей бездушной было все,

И сердце Времени зияло бездуховно,

Впервые Жизнь коснулась мертвой Бездны;

Будя к надежде, к скорби Пустоту,

Ее неясный луч взорвал пучину Ночи,

В которой Бог укрылся от себя.

Во всех вещах она найти пыталась

Их спящую мистическую истину,

Неизреченное искала Слово,

Что вдохновляет формы без сознания,

Искала в глубях у него Закон незримый,

Его нащупывала разум в подсознаньи,

Найти пытаясь способ духу быть.

Но из Ночи пришел другой ответ.

В то низменное чрево пало семя,

Превратной истины немой безвестный плевел,

Безмерного бесчувственного клетка.

Неведенье, чудовищный зародыш,

Природы исполинский эмбрион,

Готовилось родиться в форме мира.

Тогда в фатальный, судьбоносный час,

Восстав от сна в застывшем Несознаньи,

Исторгнуто невольно Пустотой,

Главу зловещую средь звезд подняло нечто

И, взгромоздясь гигантским телом Рока,

Всю землю погрузило в тень свою,

 

[223]

It chilled the heavens with the menace of a face.
A nameless Power, a shadowy Will arose
Immense and alien to our universe.
In the inconceivable Purpose none can gauge
A vast Non-Being robed itself with shape,
The boundless Nescience of the unconscious depths
Covered eternity with nothingness.
A seeking Mind replaced the seeing Soul:
Life grew into a huge and hungry death,
The Spirit’s bliss was changed to cosmic pain.
Assuring God’s self-cowled neutrality
A mighty opposition conquered Space.
A sovereign ruling falsehood, death and grief,
It pressed its fierce hegemony on the earth;
Disharmonising the original style
Of the architecture of her fate’s design,
It falsified the primal cosmic Will
And bound to struggle and dread vicissitudes
The long slow process of the patient Power.
Implanting error in the stuff of things
It made an Ignorance of the all-wise Law;
It baffled the sure touch of life’s hid sense,
Kept dumb the intuitive guide in Matter’s sleep,
Deformed the insect’s instinct and the brute’s,
Disfigured man’s thought-born humanity.
A shadow fell across the simple Ray:
Obscured was the Truth-light in the cavern heart
That burns unwitnessed in the altar crypt
Behind the still velamen’s secrecy
Companioning the Godhead of the shrine.
Thus was the dire antagonist Energy born
Who mimes the eternal Mother’s mighty shape
And mocks her luminous infinity
With a grey distorted silhouette in the Night.
Arresting the passion of the climbing soul,
She forced on life a slow and faltering pace;

Ужасным ликом угрожая небу.

Поднялась Мощь, безвестна, безымянна,

Тенеподобная явилась Воля,

Огромна и чужда вселенной нашей.

С непостижимой Целью необъятной

Оделась формой ширь Небытия.

Бескрайнее Незнанье бессознательных глубин

Покров Ничто набросило на вечность.

Незрячий Ум сменил Души прозренье:

Гигантской алчной смертью стала жизнь,

Страданьем мировым — блаженство Духа.

Усугубляя Божью отстраненность,

Могучий враг заполонил Пространство.

Монарх­властитель горя, смерти, лжи,

Сковал он землю лютой гегемонией;

Внеся разлад в первоначальный стиль

Архитектуры черт ее судьбы,

Он исказил космическую Волю,

Ее гармонию первоприродную,

И на борьбу и тяготы обрек

Неспешный, долгий ход упорной Силы.

Внедрив ошибку в вещество вещей,

Он скрыл Неведеньем Закон всемудрый;

Он исказил всей жизни тайный смысл,

Надежности лишил его касанье,

Интуитивного вождя наитья

Обрек на немоту во сне Материи,

Инстинкты насекомого и зверя

Испортил, извратил людей природу,

Их сотканную мыслью человечность.

И Луч простой перечеркнула тень:

Свет Истины померк в пещерном сердце,

Что, одинок, горит в алтарной крипте

За тайной недвижимой пелены,

Сопровождая Божество во храме.

Так родилась враждебная Энергия,

Извечной Матери антагонист,

Что имитирует ее могучий облик,

Ее лучистую безмерность подменяя

На страшный, серый силуэт в Ночи.

Сковав души взбирающейся пыл,

Она брести, хромая, вынуждает жизнь;

 

 

[224]

Her hand’s deflecting and retarding weight
Is laid on the mystic evolution’s curve:
The tortuous line of her deceiving mind
The Gods see not and man is impotent;
Oppressing the God-spark within the soul
She forces back to the beast the human fall.
Yet in her formidable instinctive mind
She feels the One grow in the heart of Time
And sees the Immortal shine through the human mould.
Alarmed for her rule and full of fear and rage
She prowls around each light that gleams through the dark
Casting its ray from the spirit’s lonely tent,
Hoping to enter with fierce stealthy tread
And in the cradle slay the divine Child.
Incalculable are her strength and ruse;
Her touch is a fascination and a death;
She kills her victim with his own delight;
Even Good she makes a hook to drag to Hell.
For her the world runs to its agony.
Often the pilgrim on the Eternal’s road
Ill-lit from clouds by the pale moon of Mind,
Or in devious byways wandering alone,
Or lost in deserts where no path is seen,
Falls overpowered by her lion leap,
A conquered captive under her dreadful paws.
Intoxicated by a burning breath
And amorous grown of a destroying mouth,
Once a companion of the sacred Fire,
The mortal perishes to God and Light,
An Adversary governs heart and brain,
A Nature hostile to the Mother-Force.
The self of life yields up its instruments
To Titan and demoniac agencies
That aggrandise earth-nature and disframe:
A cowled fifth-columnist is now thought’s guide;
His subtle defeatist murmur slays the faith

Ее гнетущей дланью искажен

Мистичной Эволюции виток:

Извилистая линия, что чертит

Ее обманчивый и лживый ум,

Ни людям не понятна, ни Богам;

Сражаясь с Божьей искрою в душе,

Она к паденью движет человека

И принуждает снова зверем стать.

И все ж умом ужасным инстинктивным

Она способна чувствовать и видеть,

Как в сердце Времени растет Единый,

Как сквозь людскую плоть Бессмертный блещет.

Боясь за власть свою, в тревоге, в гневе,

Она следит, чтоб не блеснуло света

Во тьме и рыщет там, где различает

Луч из палатки духа одинокой,

Надеясь внутрь прокрасться жутким шагом

И в колыбели Чадо горнее убить.

Непостижимы мощь ее и хитрость;

Ее касанье — прелесть и погибель,

И, наслаждаясь, погибает жертва;

Ведь даже и Добро она порочит,

Им, как крюком, утаскивая в Ад.

Из­за нее мир обречен на муки.

Нередко пилигрим дороги вечной,

Ловя сквозь тучи лунный свет Ума,

Иль на путях кружных блуждая одиноко,

Иль затерявшись средь пустынь безвестных,

Повержен вдруг прыжком ее тигриным,

Пленен в когтях ее ужасных лап.

И, опьянен ее дыханьем жгучим,

Попав под чары смертоносных уст,

Когда­то друг священного Огня,

Для Бога и для Света гибнет смертный,

Над сердцем и над мозгом правит Враг,

Природа, что враждебна Силе­Матери.

И жизни суть сдает свои орудья

Титанам, демоническим посланцам,

Что, возвеличив, губят естество:

Теперь лазутчик тайный мысль ведет;

Он шепотком бессилья губит веру:

 

[225]

And, lodged in the breast or whispering from outside,
A lying inspiration fell and dark
A new order substitutes for the divine.
A silence falls upon the spirit’s heights,
From the veiled sanctuary the God retires,
Empty and cold is the chamber of the Bride;
The golden Nimbus now is seen no more,
No longer burns the white spiritual ray
And hushed for ever is the secret Voice.
Then by the Angel of the Vigil Tower
A name is struck from the recording book;
A flame that sang in Heaven sinks quenched and mute;
In ruin ends the epic of a soul.
This is the tragedy of the inner death
When forfeited is the divine element
And only a mind and body live to die.

 

       For terrible agencies the Spirit allows
And there are subtle and enormous Powers
That shield themselves with the covering Ignorance.
Offspring of the gulfs, agents of the shadowy Force,
Haters of light, intolerant of peace,
Aping to the thought the shining Friend and Guide,
Opposing in the heart the eternal Will,
They veil the occult uplifting Harmonist.
His wisdom’s oracles are made our bonds;
The doors of God they have locked with keys of creed
And shut out by the Law his tireless Grace.
Along all Nature’s lines they have set their posts
And intercept the caravans of Light;
Wherever the Gods act, they intervene.
A yoke is laid upon the world’s dim heart;
Masked are its beats from the supernal Bliss,
And the closed peripheries of brilliant Mind
Block the fine entries of celestial Fire.
Always the dark Adventurers seem to win;

Проникнув в сердце иль шепча извне,

Жесток и мрачен, поводырь обманный

Божественность собою подменяет.

Молчанье покрывает выси духа,

Бог покидает прикровенный храм,

Пуста и хладна горница Невесты;

И исчезает чудный Нимб златой,

И угасает белый луч духовный,

И молкнет навсегда сокрытый Глас.

А после Ангел Башни Часовой

Вычеркивает имя со скрижалей,

И пламя, в Небе певшее, немея, угасает

В руинах гибнет эпика души.

Финал той драмы — внутренняя смерть:

Теряется божественная сущность,

И только ум и плоть живут, чтоб сгинуть.

 

       Приемлет Дух посредников ужасных:

Незримые чудовищные Силы

Таятся за Неведенья покровом.

Исчадья бездн, посланцы мрачной Мощи,

Что ненавидят свет, не терпят мира,

Изображая для ума Вождя и Друга,

Противореча в сердце вечной Воле,

Они за пеленою тьмы скрывают

Гармоний возвышающих Творца.

Они его всемудрости пророчества

В оковы, в цепи наши превратили,

Ключами догм замкнули Божьи двери

И Милость, что он дарит неустанно,

Законом непреложным преградили.

Вдоль всех дорог Природы — их посты,

Что не пускают караваны Света;

Всем действиям Богов они мешают.

Лежит ярмо на смутном сердце мира;

Скрыт пульс его от вышнего Блаженства,

И запертые подступы блестящего Ума

Пламен небес не пропускают чудных.

И кажется, Авантюристы мрачные

Всегда и всюду в мире торжествуют;

 

[226]

Nature they fill with evil’s institutes,
Turn into defeats the victories of Truth,
Proclaim as falsehoods the eternal laws,
And load the dice of Doom with wizard lies;
The world’s shrines they have occupied, usurped its thrones.
In scorn of the dwindling chances of the Gods
They claim creation as their conquered fief
And crown themselves the iron Lords of Time.
Adepts of the illusion and the mask,
The artificers of Nature’s fall and pain
Have built their altars of triumphant Night
In the clay temple of terrestrial life.
In the vacant precincts of the sacred Fire,
In front of the reredos in the mystic rite
Facing the dim velamen none can pierce,
Intones his solemn hymn the mitred priest
Invoking their dreadful presence in his breast:
Attributing to them the awful Name
He chants the syllables of the magic text
And summons the unseen communion’s act,
While twixt the incense and the muttered prayer
All the fierce bale with which the world is racked
Is mixed in the foaming chalice of man’s heart
And poured to them like sacramental wine.
Assuming names divine they guide and rule.
Opponents of the Highest they have come
Out of their world of soulless thought and power
To serve by enmity the cosmic scheme.
Night is their refuge and strategic base.
Against the sword of Flame, the luminous Eye,
Bastioned they live in massive forts of gloom,
Calm and secure in sunless privacy:
No wandering ray of Heaven can enter there.
Armoured, protected by their lethal masks,
As in a studio of creative Death
The giant sons of Darkness sit and plan

Природу полнят зла установленьями,

Победы Истины венчают пораженьями,

Законы вечные обманом объявляют

И карты Рока ложью колдовской крапят;

Святыни мира, троны — в их руках.

В презреньи к шансам тающим Богов

Они провозглашают все творенье

Своим лишь завоеванным феодом,

Себя самодержавно коронуют

Железными Владыками Времен.

Искусники иллюзии и маски,

Паденья, мук Природы мастера

Воздвигли алтари победной Ночи

Во храме тленном жизни на земле.

В пустых окрестностях священного Огня

У алтаря в мистическом обряде

Пред темной непроглядной пеленой

Торжественный свой распевает гимн

Сановный жрец, что митрою увенчан,

Их призывая страшное явленье,

Их жуткое присутствие в груди:

Давая им чудовищное Имя,

Магические слоги он поет

И совершает акт незримого причастья,

Меж тем средь ладана и бормотанья просьб

Вся мука лютая, которой вздыблен мир,

Сошлась в потире пенном сердца человека

И к ним излилась освящающим вином.

Божественные имена приняв,

Они ведут людей и ими правят.

С Всевышним недруги, они пришли

Из мира их бездушной мысли, мощи,

Чтоб план вселенский исполнять враждой.

Во Тьме — их крепость, их командный пункт.

Напуганные Пламени мечом,

Скрываясь от сиятельного Ока,

За стенами массивных фортов Ночи

Живут они, таясь в кромешной мгле,

Бессолнечной, бездонной, безопасной:

К ним не проникнет странник­-луч Небес.

Укрывшись масок мертвенных бронею,

Как в студии у режиссера­-Смерти,

Сыны­-гиганты Мрака затевают

 

[227]

The drama of the earth, their tragic stage.
All who would raise the fallen world must come
Under the dangerous arches of their power;
For even the radiant children of the gods
To darken their privilege is and dreadful right.
None can reach heaven who has not passed through hell.

 

       This too the traveller of the worlds must dare.
A warrior in the dateless duel’s strife,
He entered into dumb despairing Night
Challenging the darkness with his luminous soul.
Alarming with his steps the threshold gloom
He came into a fierce and dolorous realm
Peopled by souls who never had tasted bliss;
Ignorant like men born blind who know not light,
They could equate worst ill with highest good,
Virtue was to their eyes a face of sin
And evil and misery were their natural state.
A dire administration’s penal code
Making of grief and pain the common law,
Decreeing universal joylessness
Had changed life into a stoic sacrament
And torture into a daily festival.
An act was passed to chastise happiness;
Laughter and pleasure were banned as deadly sins:
A questionless mind was ranked as wise content,
A dull heart’s silent apathy as peace:
Sleep was not there, torpor was the sole rest,
Death came but neither respite gave nor end;
Always the soul lived on and suffered more.
Ever he deeper probed that kingdom of pain;
Around him grew the terror of a world
Of agony followed by worse agony,
And in the terror a great wicked joy
Glad of one’s own and others’ calamity.
There thought and life were a long punishment,

Земную драму, горький свой спектакль.

Все, кто хотят возвысить падший мир,

Должны войти под своды сил их грозных;

Ведь даже лучезарных чад богов

Во мрак повергнуть им дается право.

Нельзя достичь небес, пока не пройден ад.

 

       Пройти и это должен он посметь,

Миров и царств неустрашимый странник.

Воитель в том извечном поединке,

Войдя в немую безнадежность Ночи,

Душой лучистой он оспорил мрак.

Встревожив мглу шагами, он вступил

В то яростное, горестное царство,

Преддверья мглы шагами потревожив,

Вступил он в это горестное царство,

Исполненное душ, не знавших счастья;

Слепцы, чьи очи не видали света,

Они в невежестве своем равняли

С добром верховным наихудший вред,

Лицом греха считали добродетель,

А зло и горести — обычной жизнью.

Жестокой власти уголовный кодекс,

Провозгласив законом боль и скорбь

И объявив всеобщее унынье,

Жизнь превратил в стоический обряд,

А пытку — в каждодневный жуткий праздник.

Был принят акт, карающий за счастье,

Усладу, смех кляли как смертный грех:

Бездумный ум прослыл довольством мудрым,

Апатия немых сердец — покоем.

Сон был неведом — лишь оцепененье,

Смерть не несла конца иль передышки;

Душа всё продолжала жить и жить,

Но лишь свои страданья умножала.

Все глубже он входил в то царство боли;

Вокруг него воздвигся ужас мира

Агонии, сменяемой агонией,

А в ужасе — порочное веселье

От собственных и от чужих несчастий.

Там жизнь и мысль предстали долгой карой,

 

[228]

The breath a burden and all hope a scourge,
The body a field of torment, a massed unease;
Repose was a waiting between pang and pang.
This was the law of things none dreamed to change:
A hard sombre heart, a harsh unsmiling mind
Rejected happiness like a cloying sweet;
Tranquillity was a tedium and ennui:
Only by suffering life grew colourful;
It needed the spice of pain, the salt of tears.
If one could cease to be, all would be well;
Else only fierce sensations gave some zest:
A fury of jealousy burning the gnawed heart,
The sting of murderous spite and hate and lust,
The whisper that lures to the pit and treachery’s stroke
Threw vivid spots on the dull aching hours.
To watch the drama of infelicity,
The writhing of creatures under the harrow of doom
And sorrow’s tragic gaze into the night
And horror and the hammering heart of fear
Were the ingredients in Time’s heavy cup
That pleased and helped to enjoy its bitter taste.
Of such fierce stuff was made up life’s long hell:
These were the threads of the dark spider’s-web
In which the soul was caught, quivering and rapt;
This was religion, this was Nature’s rule.
In a fell chapel of iniquity
To worship a black pitiless image of Power
Kneeling one must cross hard-hearted stony courts,
A pavement like a floor of evil fate.
Each stone was a keen edge of ruthless force
And glued with the chilled blood from tortured breasts;
The dry gnarled trees stood up like dying men
Stiffened into a pose of agony,
And from each window peered an ominous priest
Chanting Te Deums for slaughter’s crowning grace,
Uprooted cities, blasted human homes,
Burned writhen bodies, the bombshell’s massacre.

Дыханье — бременем, бичом — надежда,

А тело — полем мук, тревоги массой;

Стал отдых ожиданьем новой пытки.

То был закон, что мнился непреложным —

Никто не грезил изменить его:

Жестокое и сумрачное сердце,

Не знающий улыбки грубый ум

Отвергли счастье, сладостью докучной;

Покой был только скукой и тоской:

Лишь горе придавало краски жизни,

Алкавшей соли слез, приправы боли.

Был не дарован шаг в небытие,

Что лишь один принес бы избавленье, —

Лишь в чувствах яростных был некий вкус:

Ревность, что жгла и разъедала сердце,

Яд смертоносной похоти и злобы,

Манящий к краю бездны шепоток,

Предательства удар коварный в спину

Часов унылых скрашивали муку.

Слежение за драмою несчастья,

И корчи тварей под пятою рока,

И скорби взор трагический во мрак,

И страха колотящееся сердце

В тяжелой чаше Времени смешались

И подслащали горький вкус ее.

Та жуть свивала жизни долгий ад:

То были нити мрачной паутины,

Тенет, сплетенных черным пауком,

В которых билась, трепеща, душа;

Такой была религия в том царстве,

Таким был принцип и уклад Природы.

В безжалостной часовне беззакония,

Чтоб Силы образ черный, злой почтить,

Приходится ползти, став на колени,

По залам каменным жестокосердым

Как по полам мощеным злой судьбы;

И остриями беспощадной мощи

Терзают камни те и липнут кровью

Застывшей из израненных грудей.

Деревья сучковатые, иссохшие

Скривились словно люди умиравшие,

В агонии оцепенев последней;

Из каждого окна зловещий жрец

«Те Деум»[1] возносил резне и бойне,

Разбомбленным градам, домам сожженным,

Обугленным и скорченным телам 

Как милости непревзойденной свыше.

 

[1]   “Te Deum” — латинская благодарственная молитва «Тебя, Бога, [хвалим]».

 

[229]

“Our enemies are fallen, are fallen,” they sang,
“All who once stayed our will are smitten and dead;
How great we are, how merciful art Thou.”
Thus thought they to reach God’s impassive throne
And Him command whom all their acts opposed,
Magnifying their deeds to touch his skies,
And make him an accomplice of their crimes.
There no relenting pity could have place,
But ruthless strength and iron moods had sway,
A dateless sovereignty of terror and gloom:
This took the figure of a darkened God
Revered by the racked wretchedness he had made,
Who held in thrall a miserable world,
And helpless hearts nailed to unceasing woe
Adored the feet that trampled them into mire.
It was a world of sorrow and of hate,
Sorrow with hatred for its lonely joy,
Hatred with others’ sorrow as its feast;
A bitter rictus curled the suffering mouth;
A tragic cruelty saw its ominous chance.
Hate was the black archangel of that realm;
It glowed, a sombre jewel in the heart
Burning the soul with its malignant rays,
And wallowed in its fell abysm of might.
These passions even objects seemed to exude,—
For mind overflowed into the inanimate
That answered with the wickedness it received,—
Against their users used malignant powers,
Hurt without hands and strangely, suddenly slew,
Appointed as instruments of an unseen doom.
Or they made themselves a fateful prison wall
Where men condemned wake through the creeping hours
Counted by the tollings of an ominous bell.
An evil environment worsened evil souls:
All things were conscious there and all perverse.
In this infernal realm he dared to press
Even into its deepest pit and darkest core,

«Враги все пали, пали», — они пели,

«Все, кто обуздывали прежде нас,

Теперь повержены и сражены;

Как мы грозны, как милосерден Ты».

И так надеялись они добраться

До безучастного престола Бога,

Желая властвовать даже над Ним,

Кому они во всем противостали,

Свои деянья возвеличив так,

Чтоб до Его небес они достали,

Пытаясь сделать даже и Его

Сообщником их преступлений гнусных.

Там жалости быть не могло щадящей,

Железная безжалостная сила

Царила там, стальные настроенья,

Издревле властвовали мрак и ужас:

Они предстали помраченным Богом,

Которого там почитала гнусность

Терзаемая, что он сам создал,

Он, тот несчастный мир поработивший,

Чтобы сердца беспомощных существ

К мученьям неизбывным пригвожденных,

В страданьях безнадежных преклонялись

Пред стопами, что их втоптали в грязь.

Тот мир знал только ненависть и скорбь,

Скорбь, что лишь в злобе находила радость,

Злоба, что скорбь других впивала сладко;

Страдальческие губы морщил горький рот;

Зловещий шанс искала скорбная жестокость.

Витала злоба там, архангел черный;

Она сверкала мрачным перлом в сердце,

Пытая душу пагубным лучом,

И погрязала в хлябь свирепой мощи.

Те страсти будто исторгало всё,—

Ведь разум разливался в неживое,

Что отвечало злобой, вобранной в себя,—

Предметы сами источали зло

И тех, кто их использовал, губили —

И ранили, хоть не имели рук,

И странно и внезапно убивали,

Орудьями невидимого рока; —

Иль становились роковой темницей,

Где люди обреченные томились,

Влача свои ползущие часы,

Что отбивает колокол зловещий.

Во зле, что всюду окружало там,

Лишь становились хуже злые души:

Всё было там наделено сознаньем,

Но было извращенным и порочным.

В том адском царстве он посмел проникнуть

В глубиннейший провал, к темнейшим недрам,

 

[230]

Perturbed its tenebrous base, dared to contest
Its ancient privileged right and absolute force:
In Night he plunged to know her dreadful heart,
In Hell he sought the root and cause of Hell.
Its anguished gulfs opened in his own breast;
He listened to clamours of its crowded pain,
The heart-beats of its fatal loneliness.
Above was a chill deaf eternity.
In vague tremendous passages of Doom
He heard the goblin Voice that guides to slay,
And faced the enchantments of the demon Sign,
And traversed the ambush of the opponent Snake.
In menacing tracts, in tortured solitudes
Companionless he roamed through desolate ways
Where the red Wolf waits by the fordless stream
And Death’s black eagles scream to the precipice,
And met the hounds of bale who hunt men’s hearts
Baying across the veldts of Destiny,
In footless battlefields of the Abyss
Fought shadowy combats in mute eyeless depths,
Assaults of Hell endured and Titan strokes
And bore the fierce inner wounds that are slow to heal.
A prisoner of a hooded magic Force,
Captured and trailed in Falsehood’s lethal net
And often strangled in the noose of grief,
Or cast in the grim morass of swallowing doubt,
Or shut into pits of error and despair,
He drank her poison draughts till none was left.
In a world where neither hope nor joy could come
The ordeal he suffered of evil’s absolute reign,
Yet kept intact his spirit’s radiant truth.
Incapable of motion or of force,
In Matter’s blank denial gaoled and blind,
Pinned to the black inertia of our base
He treasured between his hands his flickering soul.
His being ventured into mindless Void,
Intolerant gulfs that knew not thought nor sense;

Встревожил мрак его основ кромешный,

Оспорил древнее его всевластье:

В Ночи он шел к чудовищному сердцу,

В Аду искал причину, корень Ада.

Те бездны мук в груди его открылись:

Внимал он воплям их стесненной боли,

Сердцебиеньям одинокости фатальной.

Глухая вечность леденила свыше.

В гигантских, смутных переходах Рока

Он слышал Глас, ведущий на погибель,

И шел сквозь чары демонского Знака

И сквозь засады дьявольской Змеи.

В мучительных пустынях, в грозных глубях

Он одиноко брел в краю безлюдном,

Где красный Волк ждет у реки без брода,

И Смерти черные орлы кричат над бездной,

И бился с сворой бед, что рвут сердца,

И затравляют их в степях Судьбы;

И на полях безвидных Преисподней

В немых, безглазых гибельных пучинах

Он бился в мрачных призрачных сраженьях,

Противостав атакам жутким Ада,

Терпел удары лютые Титанов

И внутренние яростные раны

Выдерживал, что долго заживают.

Магической, сокрытой Силы узник,

Опутанный смертельной сетью Лжи

Иль удушаемый петлею горя,

Иль тонущий в блатах сомненья черных,

Иль страждущий в темнице заблужденья,

В отчаянья узилище бессветном,

Он яд ее глотал, пока не выпил весь.

В лишенном счастья и надежды мире

Под гнетом власти абсолютной зла

В себе хранил он чудный светоч духа,

Сияющую истину его.

Бессилен, обездвижен, пригвожден

К инертности основы нашей черной

В Материи слепом всеотрицаньи

Ужасно ослеплен и заключен,

Он душу, огоньком, берег в ладонях.

Он в Пустоту пойти решился тщетную,

В бессмысленные бездны нетерпимые,

Где чувств и мыслей никогда не ведали;

 

[231]

Thought ceased, sense failed, his soul still saw and knew.
In atomic parcellings of the Infinite
Near to the dumb beginnings of lost Self,
He felt the curious small futility
Of the creation of material things.
Or, stifled in the Inconscient’s hollow dusk,
He sounded the mystery dark and bottomless
Of the enormous and unmeaning deeps
Whence struggling life in a dead universe rose.
There in the stark identity lost by mind
He felt the sealed sense of the insensible world
And a mute wisdom in the unknowing Night.
Into the abysmal secrecy he came
Where darkness peers from her mattress, grey and nude,
And stood on the last locked subconscient’s floor
Where Being slept unconscious of its thoughts
And built the world not knowing what it built.
There waiting its hour the future lay unknown,
There is the record of the vanished stars.
There in the slumber of the cosmic Will
He saw the secret key of Nature’s change.
A light was with him, an invisible hand
Was laid upon the error and the pain
Till it became a quivering ecstasy,
The shock of sweetness of an arm’s embrace.
He saw in Night the Eternal’s shadowy veil,
Knew death for a cellar of the house of life,
In destruction felt creation’s hasty pace,
Knew loss as the price of a celestial gain
And hell as a short cut to heaven’s gates.
Then in Illusion’s occult factory
And in the Inconscient’s magic printing-house
Torn were the formats of the primal Night
And shattered the stereotypes of Ignorance.
Alive, breathing a deep spiritual breath,
Nature expunged her stiff mechanical code
And the articles of the bound soul’s contract,

Иссякла мысль, крах потерпели чувства —

И лишь душа в нем видела и знала.

В дробленьи атомарном Бесконечного

Вблизи немых начал утраченного «Я»,

Вкусил он странной крохотной тщеты

Творения предметов материальных.

В удушьи Несознанья мглы пустой

Проник он в суть бездонной темной тайны

Громадных и бессмысленных глубин,

Откуда жизнь восстала в мертвый космос.

Там, в тождестве, утраченном умом,

Постиг он скрытый смысл бессмысленного мира,

Ночи неведенья немую мудрость.

В бездонную загадку он вошел,

Где возлежала тьма на жестком ложе[1]

В своей бессветной, серой наготе,

И стал на пол последний подсознанья,

Где Бытие спало, не сознавая мыслей,

И возводило мир, не ведая о том.

Там до поры грядущее сокрыто,

Там — летопись давно угасших звезд.

Там в самых недрах сна вселенской Воли

Узрел он ключ к преображенью мира.

И свет восстал, незримая десница

Коснулась заблуждения и боли

И обратила их в экстаз глубокий,

В ошеломленье сладостных объятий.

В Ночи узрел он Вечного покров,

Познал, что смерть — подвал жилища жизни,

Что разрушенье — скорый шаг творенья,

Утрата — за стяжанье высей плата,

И ад — кратчайший путь к вратам небес.

И на оккультной фабрике Иллюзии,

В магической печатне Несознанья

Распались формы первозданной Тьмы,

Рассыпались Неведенья шаблоны.

Природа ожила и пробудилась,

Вдыхая глубоко духовный воздух,

И стерла косный кодекс механичный

И договор души порабощенной;

 

[1]   Где тьма глядит со своего матраса.

 

[232]

Falsehood gave back to Truth her tortured shape.
Annulled were the tables of the law of Pain,
And in their place grew luminous characters.
The skilful Penman’s unseen finger wrote
His swift intuitive calligraphy;
Earth’s forms were made his divine documents,
The wisdom embodied mind could not reveal,
Inconscience chased from the world’s voiceless breast;
Transfigured were the fixed schemes of reasoning Thought.
Arousing consciousness in things inert,
He imposed upon dark atom and dumb mass
The diamond script of the Imperishable,
Inscribed on the dim heart of fallen things
A paean-song of the free Infinite
And the Name, foundation of eternity,
And traced on the awake exultant cells
In the ideographs of the Ineffable
The lyric of the love that waits through Time
And the mystic volume of the Book of Bliss
And the message of the superconscient Fire.
Then life beat pure in the corporeal frame;
The infernal Gleam died and could slay no more.
Hell split across its huge abrupt fa¸cade
As if a magic building were undone,
Night opened and vanished like a gulf of dream.
Into being’s gap scooped out as empty Space
In which she had filled the place of absent God,
There poured a wide intimate and blissful Dawn;
Healed were all things that Time’s torn heart had made
And sorrow could live no more in Nature’s breast:
Division ceased to be, for God was there.
The soul lit the conscious body with its ray,
Matter and spirit mingled and were one.

End of Canto 8

И Ложь вернула Истине обратно

Ее мученьем искаженный облик.

Был отменен закон вселенский Боли:

Взамен его скрижалей вековечных

Искусный Каллиграф перстом незримым

Стремительное начертал Писанье —

Лучистых интуиций откровенья,

Изгнав из недр безмолвных Несознанье;

Отныне все обличия земные

Несли Его божественную мудрость,

Что плотский ум постичь не в силах был;

Преобразились схемы косной Мысли.

В вещах инертных воскресив сознанье,

Он в темный атом, и в немую массу,

И в сердце мрачное реалий падших

Вписал Нетленного алмазный росчерк,

Свободы Бесконечного пеан,

Святое Имя, вечности основу, —

И письменами Несказанного

На пробужденных клетках начертал

Лиричный стих любви, что ждет сквозь Время,

Мистический Блаженства Книги текст,

Огня из Сверхсознания посланье.

И жизнь во прахе чистотой забилась,

Пресекся преисподней Луч зловещий

И больше никого убить не мог;

Чрез весь фасад гигантский треснул Ад,

Чертоги Преисподней расступились,

Растаяли, громадным наважденьем;

Раскрывшись, Ночь исчезла, бездной сна.

В разлом опустошенного Пространства,

Зиявшего разрывом в бытии,

Заменой Богу, что еще там не был,

Низлилась, широка и задушевна,

Чудесная блаженная Заря;

Скорбь жить уж не могла в груди Природы,

Ведь всё, что сердце Времени создало

Растерзанное, ныне исцелилось —

Исчезло разделенье: здесь был Бог.

Душа лучилась, озаряя тело,

Материя и дух слились в одно.

 

Конец Песни 8

Я В СОЦСЕТЯХ

  • Иконка Facebook
  • Vkontakte Social Icon
  • Instagram
  • Одноклассники Social Иконка
  • YouTube Социальные Иконка

© 2015 РИТАМ (Дмитрий Мельгунов). Сайт создан на Wix.com